Как закалялась сталь островский

Мате Залка Судьба книги Николая Островского не менее поразительна, чем его собственная судьба. В 1930-е годы говорили: секрет — в биографии автора. В 1940-е и 1950-е: все дело в писательском мастерстве. В 1960-е: ни в одной другой книге не воплотился с такой яркостью романтический дух 1920-х. Вот та же карусель в малом варианте. Моя работа об Островском в 1965 году была забракована как невозможная к печати и враждебная по идеям.

«Как закалялась сталь» — частично автобиографический роман советского писателя Николая Островского, написанный в период до года. Продолжительность:

Вилия, Волынской губернии, на западной границе Российской империи. Население с. Вилия было многонациональным: здесь мирно жили украинцы, русские, белорусы, поляки, евреи, чехи, эстонцы, латыши. Украина, Ровенская область, Острожский район, с. Сейчас в доме, в котором он жил находится музей Островского. Роман был одобрен в 1932 году партийными органами в литературе и искусстве. В нем изображены события эпохи гражданской войны, годы восстановления народного хозяйства и социалистического строительства.

Николай Островский: Как закалялась сталь

Самая издаваемая книга Советского Союза: без малого 54 000 000 экземпляров, 773 издания! Китай: 57 изданий тиражом в 2500000 экземпляров. В чём дело? В культурном архетипе. Корчагин — глубочайший образ европейской, христианской культуры. И в предшественниках у Павки — Прометей, Фауст, ницшеанский сверхчеловек, самые яркие лица, характеры и судьбы человека этой культуры.

Как закалялась сталь

Мате Залка Судьба книги Николая Островского не менее поразительна, чем его собственная судьба. В 1930-е годы говорили: секрет — в биографии автора. В 1940-е и 1950-е: все дело в писательском мастерстве. В 1960-е: ни в одной другой книге не воплотился с такой яркостью романтический дух 1920-х. Вот та же карусель в малом варианте. Моя работа об Островском в 1965 году была забракована как невозможная к печати и враждебная по идеям.

В 1971 году выпущена в свет в изуродованном виде, но и в этом виде объявлена на комсомольских инструктажах того времени клеветнической, а в печати — путаной и субъективной. В 1981 году она же — премирована Грамотой ЦК комсомола. Даже и из одного упрямства я отказываюсь вертеться в этой флюгерной карусели. Дело, разумеется, не только в биографии хотя и в ней , ибо жизнь Островского — это жизнь тысяч его современников и соратников, а исповедь, пронявшую миллионы, написал именно он.

Славный романтический дух в ней, конечно, воплотился. Но вот теперь самый дух этот перевернут в нашей эмоциональной памяти, а истоки его по-прежнему не очень ясны историческому разуму. То есть масса факторов известна: нетерпимость, репрессии, гибель крестьянства, лагеря, иллюзии, ложь, но духовный поворот, сделавший все это возможным, все еще таится во тьме.

Островский интересен именно как человек, своею судьбой преподавший нам не столько эмпирический, сколько духовный урок. Есть вещи, равно значимые и для верующих, и для почитающих себя атеистами, то есть для перевернувших веру. Перед нами тот самый случай. Жизнь Островского — это демонстрация того, как выстраивается целый мир.

Не миф, а мир! Сегодня все это и впрямь может показаться мифом, мороком, обманом. Но это не так, вернее, не вполне так. Морок поднимается — от почвы. Островский — не миф, насажденный сверху хотя и сверху насаждали. Островский — легенда, выношенная внизу. Критике всегда приходилось объяснять его успех. Невероятный, парадоксальный, загадочный, этот успех был в то же время настолько естествен, повсеместен и неудивителен, что, казалось, ему и не надо искать объяснений.

В прозаических фрагментах Пастернака есть запись 1943 года. Поездка на фронт, чтение стихов, разговоры с бойцами. Естественно, посвященное памяти Тургенева… оно каким-то образом здесь и далее курсив мой. Самое удивительное в этой записи — отсутствие удивления. Это психологическая аксиома 1930-1940-х годов.

Можно говорить о чем угодно: о тактической схеме боя и о мистических свойствах германского духа, о судьбе лейтенанта Шмидта и о смерти тургеневского Базарова. Без переходов и причин.

Этому никто не удивляется: в герое Островского есть нарицательность, которая давно оставила позади всякие объяснения. Когда десятки миллионов экземпляров его книги гуляют по всему миру, трудно представить себе что-либо другое. Трудно представить себе, какие были сметены этим потоком препятствия. Островского неслышно затерялись в шумном литературном гомоне 1932 года. И еще раньше, когда неслышный этот ручеек, которому со временем суждено было затопить сознание полумира, натянулся нитью, тонким волоском, каждое мгновенье грозившим оборваться… И он обрывался… и возникал снова с какою-то неотвратимостью.

Первый вариант романа Николая Островского не доходит до издателей: в начале 1928 года рукопись утеряна почтой. Он пишет все заново. Новая рукопись, посланная в Ленинград, безответно исчезает в недрах тамошнего издательства.

Он отдает один из последних экземпляров своему другу, И. Островский лежит навзничь в Мертвом переулке, в переполненной жильцами комнатке, и лихорадочно ждет решения. Ему двадцать семь лет, остается жить — пять. Потрясенный решением издательства, Феденев просит вторичного рецензирования. Рукопись ложится на стол к новому рецензенту — Марку Колосову. Впоследствии М. Колосов напишет воспоминания о том, как Феденев закоченевшими от холода старческими пальцами вынул из папки рукопись и как с первых строк Колосова покорила ее сила; как ждали молодогвардейцы именно эту вещь и как, не отрываясь, проглотил ее заместитель редактора.

Эти воспоминания написаны много позднее, когда миллионные издания романа уже сделали имя Островского легендарным. В начале 1932 года все выглядит иначе. В этот момент решается его литературная судьба. В разговоре трех человек соединяется, как в фокусе, и грядущее возвышение Островского, и драматизм этого возвышения, и предопределившие его ход противоречивые силы. Три участника этого разговора оставили о нем свидетельства.

Николай Островский записал назавтра слова М. Другой участник разговора — Иннокентий Феденев, старый сибиряк, подпольщик, член партии.

Колосов тогда сделал очень много замечаний, настолько много, что напрашивался вопрос о переделке книги, и Колосов предложил, чтобы Николай Алексеевич взял на себя переделку этой книги.

Я же считал, что этого не нужно делать, и возражал против этого. Разговор — в феврале. Он печатает его маленькими кусочками, растягивая публикацию. Остальному предстоит свершиться.

Идет 1932 год. Это год шумной и повсеместной перестройки литературы, когда во всех ее прослойках и группах нервное возбуждение, продиктованное ожиданием перемен, доходит до последней степени и члены многочисленных писательских ассоциаций и групп, готовясь к этим надвигающимся переменам, критикуют себя и своих оппонентов, яростно размахивая кувалдами резолюций.

Уходит в прошлое эпоха 1920-х годов с ее групповой чересполосицей, с ее бурной самодеятельностью маленьких, средних и больших ассоциаций, кружков и кружочков, с ее бесконечной нетерпимостью и мгновенными сенсациями, с ее классовыми ступенями, трещинами, пропастями, платформами и мостами, с ее многочисленными теориями.

Воцаряется новая эпоха в литературе — эпоха всеобщей государственной консолидации. И вот уже знаменитое постановление ЦК партии от 23 апреля 1932 года разом пресекает деятельность всех групп и ассоциаций, начиная со свирепого, измучившего всех РАППа [1] и кончая последними попутническими пристройками, и в это новое, объединенное, освобожденное от старых колючек, перепаханное, ожидающее поле падают семена простых, общих для всех лозунгов: единый союз писателей, единый принцип — правда, единый метод — социалистический реализм.

Здесь, в журнале комсомола, тоже свой мир, несколько отделенный от того котла, в котором варится профессиональная литература. Здесь обострено комсомольское начало. Косарева позволяет тогдашнему комсомолу иметь в литературном мире влиятельную и совершенно независимую позицию. Поэтому здесь свой стиль и свои планы.

Здесь свои рубрики, свои дискуссии и свои законы. Здесь своя поэзия и своя проза, свой литературный мир. Но, как во всей тогдашней литературе, здесь обожают факт. Тщательно лелеют очерки, записки и воспоминания бывалых людей. Им посвящаются смотры, обсуждения, обзоры. За пределами журнала его роман не замечает никто. Здесь бережно рецензируют отдельное издание.

Здесь помещают и первые отклики читателей, бурно приветствующих Корчагина, но никто еще не знает, что придет за этими первыми откликами. И опять профессиональная критика не признает ее.

Но никто не замечает Островского, и единственный отклик на вторую часть появляется в справочном бюллетене Института библиографии. И снова этот одинокий голос теряется в безбрежном океане шумно перестраивающейся литературы. Не вписывается Островский в ее контуры. Здесь, в профессиональном мире, его не воспринимают. Целую журнальную страницу занимает один только перечень произведений, созданных между съездами; легко представить себе, что тут собрано все, что можно… все, кроме автора Корчагина.

Островский, не влезающий в рамки художественной литературы, идет по другому ведомству. В августе 1934 года секретарь создаваемого Союза советских писателей В. Ставский включает имя молодого пролетарского автора в свой съездовский доклад о литературной молодежи.

Имя Островского впервые появляется в центральной печати. О степени знакомства с Островским говорит тот факт, что он назван в этой справке Николаем Павловичем. Островский в маленьком флигеле в Сочи, на Ореховой, 47, лихорадочно слушает в наушниках радиотрансляцию съезда писателей. Здесь в конце 1934 года и находит его неутомимый Михаил Кольцов. Одеяло обернуто кругом длинного, тонкого, прямого столба его тела как постоянный, неснимаемый футляр.

Но в мумии что-то живет. Тонкие кисти рук — только кисти — чуть-чуть шевелятся. Они влажны при пожатии… Живет и лицо. Уже одно это разом выводит имя автора Корчагина из неизвестности. Это — перелом. Мгновенно очерки и статьи об Островском появляются в центральных газетах.

Толстые журналы открывают его для себя. В короткий срок об Островском написана огромная литература. Все, что критика могла бы написать о нем в течение трех лет, она выдает на гора в течение трех месяцев.

Тайны жизни Николая Островского, автора "Как закалялась сталь"

Тем не менее представляется, что выяснение малоизвестных или, возможно, непопулярных обстоятельств истории этого произведения даст возможность заглянуть в действительную механику литературного процесса 1930-х гг. Вполне вероятно, что факты, приводимые в данной работе, были известны современникам этого процесса, но по понятным соображениям не проникали в печать. В последние годы опубликовано много материалов, если не полностью освещающих историю книги, то радикально изменяющих привычное представление об Островском1. Представляется, что пора пересмотреть и спектр обычных вопросов, задаваемых литературоведами книге Островского. Все три вопроса в целом, в применении к данному произведению, включают книгу в высокопрестижный контекст и одновременно изымают ее из самого близкого и непосредственного для нее контекста -— как литературного, так и исторического.

Как закалялась сталь - Островский Николай

Цитата из романа[ править править код ] Самое дорогое у человека - это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире - борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить. Однажды [в начале 1920-х гг. Мстиславский призывал участников встречи описывать героику гражданской войны и трудовых будней. Дай-ка, думаю, покажу свои сочинения! Он в общем их одобрил, но сделал ряд существенных замечаний по языку и манере письма, посоветовал учиться. В феврале поступает на заочное отделение Свердловского комуниверситета, отделение истории Запада и Америки, подтверждает Новикову что работа над повестью движется. Через несколько лет, однако уже в Сочи, оказалось, что рукопись из Одессы обратно не вернулась.

ПОСМОТРИТЕ ВИДЕО ПО ТЕМЕ: КАК закалялась СТАЛЬ. Николай Островский

Пожалуйста, подождите пару секунд, идет перенаправление на сайт...

Лекция была приурочена к 115 годовщине со дня рождения Н. Лекция была подготовлена силами кафедры гуманитарных дисциплин. А теперь — почти забыт в России. Во всяком случае, нынешняя молодёжь на имя Николая Островского реагирует с недоумением. Он познакомил студентов с биографией автора и историей создания романа. Меньше года ему удалось повоевать, под Львовом он получил тяжёлое ранение позвоночника.

На головах - тяжелые стальные шлемы. За спинами - громадные ранцы. И шли они от станции к городу беспрерывной лентой, шли. рецензии на книгу «Как закалялась сталь» Николая Алексеевича Островского. Вы никогда не думали, почему нам заменили прекрасную книгу КЗС. И только работа над романом "Как закалялась сталь" не позволила Островскому потерять силу воли и вернула желание жить.

.

Островский Николай - Как закалялась сталь

.

.

.

.

.

ВИДЕО ПО ТЕМЕ: Как закалялась сталь 1942 (Павел Корчагин, Николай Островский)
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Комментариев: 1
  1. recontlingmi

    Я извиняюсь, но, по-моему, Вы допускаете ошибку. Предлагаю это обсудить. Пишите мне в PM, поговорим.

Добавить комментарий

Отправляя комментарий, вы даете согласие на сбор и обработку персональных данных